ЛИРА. КАК ВЗГЛЯД ГЛАЗА В ГЛАЗА

Газета “УТРО РОСИИ” (08.04.2006)
А. М. Лобычев

Почти десять лет поэтического молчания Ивана Шепеты - срок, способный погасить даже самое сильное эхо. А эхо в начале 90-х, после выхода в 1990 году в Дальневосточном книжном издательстве его первой книги "Заповедник" и публикаций в столице, было впечатляющим и, как оказалось, долгим. "Новый мир", популярная в те годы "Литературная учеба", а также журнал "Советская литература", выходивший на основных мировых языках, представили приморского поэта тогда еще всесоюзному и зарубежному читателю, и его стихи были не только услышаны, но и вызвали искренний отклик. Собственно, на страницах центральных изданий появилась лишь горсть стихотворений, но она рассыпалась цитатами в критических статьях, вошла в контекст споров о путях развития молодой русской поэзии.

Тут очень важно вспомнить саму атмосферу времени: свобода и гласность были тогда не просто отвлеченными понятиями, которые вызывают сегодня неловкость своим затасканным видом, а самим воздухом, которым дышали и хмелели куда как сильно. Как всегда в пору очередных общественных надежд, по крайней мере, как это было в прошлом веке, к поэтическому слову прислушивались, в нем бился пульс современности, и вековые русские вопросы звучали актуально, с новой интонацией:


Тяжелый полуночный бред,
бездонный... О истина, где ты?

Товарищи, хочу замолвить слово!
Когда ж добрей мы станем наконец?

О климат российский, ужасны твои перемены!
Куда ж нас поманят и что нам еще посулят?


Все эти вопросы, доносившиеся из провинции, попадали в резонанс с общим желанием разобраться во всем наболевшем, были проникнуты горечью духовного отрезвления:


Все вокруг и двойственно, и спорно.
Как же так?
Отборнейший народ
В эту землю лег костьми, как зерна,
Неужели вышел недород?


Произнесенные ясным и убедительным голосом, как бы закованные в строгую классическую форму поэтической речи, прямо обращенные к собеседнику, как взгляд глаза в глаза, стихи Шепеты стали в те времена мгновенными уколами в болевые точки народного нравственного чувства.
Но даже и эти бередящие совесть и чувство исторической памяти строки, наверное, не оставили бы столь явного следа в поэзии начала 90-х, если бы они были рождены исключительно, что называется, злобой дня. Что ни говори, а быструю популярность завоевывает, как правило, вовремя и умело поданная риторика, обреченная на столь же быстрое забвение. В стихах приморского поэта тогдашние серьезные литературные критики, причем работающие именно с современной поэзией, ощутили их подлинное философское содержание. И здесь уместно, пожалуй, вспомнить Инну Ростовцеву и Владимира Славецкого, они тонко подметили присутствие в поэзии Шепеты двух стихий, двух миров, взаимное притягивание и отталкивание которых, столкновение и рождало мысли о сущности земного человеческого бытия, о его неизбежной трагичности. Ростовцева говорила о противоречиях между миром человеческой души и окружающей действительностью, между "реальным и воображенным", Славецкий видел в его стихах мучительный и непреодолимый для поэта разрыв между природой, слишком "объективной" и, в принципе, непостигаемой, и человеческим сердцем, которое стремится выйти за свои пределы, найти отзвук, но его нет. В частности, критик писал: "Где-то здесь самый чувствительный, самый ранимый нерв поэзии Шепеты: сердце, желающее любить, но и сердце-бездна, ничем не заполненное и не заполняемое".
Замечательно, что к столь глубоким и напряженным размышлениям критиков подтолкнули стихи, способные еще до их анализа увлечь своей чистой мелодией, очень русской по настроению и образам:


Шумит береза на ветру
И вздорной мыслью сердце ранит,
Что, если я сейчас умру,
Она шуметь не перестанет.
Не перестанет даль глядеть
Невозмутимым синим взором,
Не перестанет птица петь
В кустах за сломанным забором...
Все так. Но сердцу моему,
Любить желающему, помнить,
Та объективность ни к чему -
Ей бездны сердца не заполнить.


В лучших, то есть наиболее гармоничных стихах автора, когда музыка и образ, подобно маховым перьям птицы, поднимают стихотворение, выносят его на волю, видно, что это парение дарит ему не мысль, сколь бы серьезной она ни была, не важная или модная тема, а неуловимое и невесомое дыхание поэзии как таковой. И это особенно ощутимо рядом со строками, на мой взгляд, изначально умозрительными, демонстрирующими всего лишь бойкую игру ума, словесную эквилибристику, в общем-то. Я говорю, например, о излюбленном у критиков стихотворении "О многогранности истины": "Я думаю, что жизнь сложней / того, что думаем о ней. / Не говорите резких слов / по поводу иных миров" и т.д. Подобные, умело подобранные и зарифмованные тривиальности и в прежние времена, и в новых стихах автора то и дело норовят заявить о себе, пробиться на сцену.

И картина могла бы сложиться вполне печальная, если бы не сильный напор стихийного лирического дара, который вымывает из поэзии Шепеты сухую рассудочность, насыщает смысловыми оттенками, казалось бы, прямолинейные заявления. К тому же, стоит сказать, что эта борьба между живой поэзией и жесткой логикой разума, что происходит внутри стиля, придает его стихам напряжение, приводит в движение образы.

И еще одно, пожалуй, добавляет стихам Шепеты пластичности и эстетической глубины, - традиционная поэтическая культура, освоенная автором со свойственной ему основательностью. У него нет учителя, вслед которому он следовал бы безоглядно, но имена Лермонтова, Тютчева, Блока, поэтов второй половины XX века - от Давида Самойлова и Юрия Кузнецова до приморца Геннадия Лысенко, для него значимы. Это та почва, на которой появляются, как пишет сам автор, "поздние всходы прекрасных культурных растений". Чуждый пустословию на различные патриотические темы, поэт осознает русскую поэзию именно как родную землю. И если поселок Восток на севере Приморья - это, выражаясь популярным советским языком, малая родина, то пространство русского поэтического слова - духовная отчизна, которая границ не имеет.
И вновь вспоминая начало 90-х годов, социально накаленное, с истеричной деконструкцией духовных ценностей, набитое лозунгами, понимаешь, почему стихи, которые можно условно определить как философско-публицистические, заслонили собой другого поэта Ивана Шепету - столь же точного и лаконичного в обращении со стихом, сдержанного в слове и чувстве, но более частного, что ли, и оттого нервного и тонкого, внезапно срывающегося на искренность, которая открывает человеческое сердце, обнажая не бездну, а обжигающее кипение человеческих чувств, порой еще полных юношеского максимализма и порывов во всем идти до конца. И тогда звучат другие вопросы, личные, настолько личные, что они способны ранить каждого вне зависимости от эпохи и социального климата за окном: "резкий ветер рванет за грудки: / кто такой? и чего тебе нужно?", "я лечу по следу этой катастрофы... Юность моя, радость, ну зачем ты так?", "Глухая провинция, пыль на обочине - где я?" "Руку твою задел, / чувствуешь? Я дрожу".

Соприкасаясь сегодня с этими стихами, которые были опубликованы в первой книге и частью вошли в "Суровые стансы", узнавая прежнего автора в новых строфах, я попрежнему ощущаю эту дрожь, этот трепет, пробившийся сквозь латы выработанного стиля, подчеркнуто мужского, даже прозаичного по своей фактуре. Шепета не позволяет себе теплых слез, размазанных по лицу лирического героя, торопливых и сбивчивых излияний, не обеспеченных опытом пережитого чувства и рассчитанных на сочувствие падкого на дешевые эффекты читателя. Он говорит о житейских драмах, душевных терзаниях и любовных страстях, когда уже понял их неизбежность и обрел мужество их принять:


наплывает окон мука,
желтая - в лицо.
Помоги мне слова, звука
выдернуть кольцо.


Но есть целый ряд стихов, где автор, не обремененный заботой решать общефилософские вопросы или мужественно стискивать зубы байронического героя перед лицом мировой бездны, вдруг предстает творцом лирики в чистом виде - любовной, пейзажной, светящейся и тонкой в оттенках цвета и переливах чувства:


Лужа тоненькой корочкой льда,
как ушиб, поутру подсыхает -
застеклившая лужу вода
под подошвой трещит и вздыхает.
Это снова токует апрель,
и, в тоске голубея, без стука
сердце плавно садится на мель
от саднящего нежностью звука.

Чаще всего эти стихи напоминают фосфоресцирующий след уходящей юности, рождены острой, но прозрачной грустью, оставшейся после того, как схлынуло, по есенинскому выражению, "буйство глаз и половодье чувств". В первой книге своего рода памятным венком этой поре стала поэма "Ася -первая любовь" - лирико-ироническое повествование, как определил жанр сам автор. Поэма создана словно на одном дыхании, она легка и изящна, отмечена несомненным мастерством, которое не выставляется напоказ, она незатейлива в сюжете, но исполнена лирического обаяния, чему немало способствует окрашенный в мягкие ироничные тона голос автора, вспоминающего свои отроческие восторги и муки.
Завершалась поэма так:

Вот и конец - внезапный, странный.
Он свойство общее натур
мечтательных: замах романный,
удар - лирический сумбур.

Не хорошо и не прекрасно.
Хоть в глаз болезненно, хоть в бровь.
Читаю. Только то и ясно,
что Ася - первая любовь.

Кстати говоря, "Асей" и заканчивалась первая книга. Собственной иронией автор словно накликал себе прощание не только с первой любовью, но и с поэзией, что традиционно чаще всего одно и то же. И сам по себе этот отчаянный творческий жест - возвращение к стихам после долгого и, казалось бы, окончательного с ней разрыва, на мой взгляд, проявление все того же тайного, живущего под житейской поверхностью, как таежный ключ под буреломом, природного дара Шепеты.

Новые стихи, конечно же, узнаваемы, потому что сам автор успел еще уловить эхо своего же творчества, но поведение лирического героя не лишено примет кессонной болезни, которая подстерегает водолаза, слишком быстро поднявшегося с большой глубины к свету дня. Налицо невольное опьянение, лирическая эйфория, бросающая автора от ребяческого оптимизма до мрачной иронии, рас-координированность чисто поэтических движений - в стиле, ритмике, художественной логике стиха, некоторые пробелы в культурной памяти. Глаза автора еще плохо различают контуры преображенной действительности, преображенной именно его новым взглядом, взглядом поэта.
Но когда взгляд фокусируется, то стихи приобретают холодную крепость, где намертво спаяны чувство, мысль, образ. Шепета приходит к такой поэтической форме, которую он предсказал себе еще в 1991 году:

И лаконичен стал и прост,
Почти как в телеграмме.
И точки ставлю вместо звезд
В смущеньи над стихами.

И в этом смысле название новой книги "Суровые стансы" точно отражает творческую волю автора. Ведь жанр стансов и предполагает собрание строф, заключающих в себя ясно выраженную, законченную мысль.
В новых состоявшихся стихах, пусть и немногочисленных пока, происходит сгущение поэтической материи, они осязаемо тяжелеют, вмещая зрелый опыт души, тщательно отобранное слово и высокий классический пафос - к нему вновь возвращается современная русская поэзия, опустошенная и обессмысленная долголетней коррозией стеба и пустыми постмодернистскими играми. В цикле стихов, посвященных ушедшему из жизни в 2002 году приморскому поэту Александру Романенко, с которым Шепета был дружен, есть, как мне представляется, выразительный пример сегодняшней речи поэта. По сути, это и есть телеграмма, отправленная собрату туда, куда кроме слова ничего не доходит:

На мысе Песчаном, на той стороне,
И море, и небо в закатном огне...
Он так же глядел вечерами туда,
Где неба огонь отражала вода...
Коль память потомков, как воздух, легка,
Пусть памятник будет - закат и строка.
О мысе Песчаном, о той стороне,
О памяти вечной в закатном огне.


Александр ЛОБЫЧЕВ.


 
РУССКАЯ ПОЭЗИЯ 80-90-х годов XX ВЕКА
(тенденции, развитие, поэтика)

ЖУРНАЛ ЛИТЕРАТУРНОЙ КРИТИКИ И СЛОВЕСНОСТИ Владимир СЛАВЕЦКИЙ (Москва, доцент Литинститута. литературный критик (1951-1998)

У ЧЕРНОЙ ДЫРЫ
Газета “ЛИТЕРАТУРНАЯ РОССИЯ” (24.11.95) Владимир Славецкий

ВНИМАТЬ, ОСТАВАЯСЬ БЕЗМОЛВНЫМ...
Юрий Кабанков

 
Альманах
Альманах "Рубеж"
Купить
Супер-мупер
Супер-мупер
Купить
 
Контакты  



© Иван Шепета, Alex Mikh Studio, 2007