ЗОЛОТЫЕ КЛЮЧИ

Восток

1
Есть в самом сердце Сихотэ-Алиня
по-детски большеглазый, как восторг,
и неправдоподобно хвойный, синий поселок под названием Восток.
В эпоху первых взлетов-покорений
с космического жаркого хвоста
с двух первенцев могучих две ступени свалились в эти дивные места.
2
Давая имя первенцам крылатым,
мы выражали, думаю, вполне, решимость нашу, как и в сорок пятом,
в холодной, скрытой выстоять войне.

И каждый гвоздь, забитый нами в доску
в соперничестве с Западом, для всех
еще давал работу сердцу, мозгу
и вызывал в нас гордость за успех.

Удачи близость чувствуя, в запале геологи под громы тех побед
Восток-1 и 2-Восток назвали
ключи, куда их вывел рудный след.

3
А виноват был в наименованье
Петров, который пробовал писать,
и, пусть ему отказано в признанье,
он был поэт, умел именовать.

Что может быть корявей, примитивней,
чем имя у поселка моего?
Что может быть нелепей и наивней
и вместе с тем — естественней его?

4
Остерегаясь пафоса и где-то
в велеречивость жуткую скользя,
прошу простить мне отступленье это,
без отступлений, видимо, нельзя.

Тот факт, что здесь в числе
первопроходцев
был вдохновенный мученик пера,
щекочет мысль мою, как лучик солнца, пробившийся меж сопками с утра.

Я счастлив был, в неведенье считая,
что здесь меня поэтом родила
нетронутая почва, молодая,
а почва подготовленной была!

5
С тех пор, наверно, как поля России, храпя, взрыхлил копытами Восток,
есть в каждом русском нечто от витии — и что ни стихотворец, то пророк.

Восток, Восток... Могучая машина, потрясшая при взлете все кругом. Покатой сопки плавная вершина
и штамп с пропиской в паспорте моем.

6
Увы, согласно общего закона,
традиционно делались дела,
по-русски. И была здесь «зона»,
и чуть попозже «химия» была.

Хотелось поскорей и подешевле отстроиться... И вот уже на связь
выходят дети. Только по душе ли
наследство, что вручили не спросясь?

Мысль тяжела. Инерцией поэмы
несет на край — закрытый поворот
меж днями настоящими и теми...
По тормозам! Сцепленье — и вперед.

7
Да, жизнь. Ее не остановишь,
и сердце снова плавает в груди...
Пульс на запястье, отчего ж ты ноешь,
коль худшее осталось позади?

Не голос ли могучий слышу крови, воспоминанья смутный генный след
веревки ли, железных кандалов ли, наручников, которых ныне нет?

8
И все-таки, задев струну больную,
слезу стыда готовый уронить,
люблю и каждой клеточкой ревную
к тому, который может не любить.

Здесь многое бралось на пуп и волок,
и ответвлялись ложные пути,

а посмотри, какой стоит поселок — подобного, пожалуй, не найти!

В нем нет привычной бедности и пыли и неуюта русских городов, и хвойный лес в своей дремучей силе наполнен эхом детских голосов.

9
Течет река, и солнечных мгновений прекрасная необъяснима грусть.
И площадь. И поверх ступеней —
дворец — приют провинциальных муз.

Привет ему! И снова от волненья
я становлюсь веселым, молодым:
поселок — чудо, нет ему сравненья,
он уникален и неповторим!

10
Души моей прекрасная обитель,
из всех моих живых учителей
ты самый главный, может быть, учитель —
я благодарен чистоте твоей!

Пусть бродит мысль скиталицей-кометой из края в край, из мрака в новый мрак, душа спешит тропинкою заветной,
где солнца водяной сверкает знак.

Спешит туда, где в хвойный венчик
спрятан
вдали от магистралей и дорог
цветок с неповторимым ароматом,
поселок под названием Восток!




* * *

Утром глаза я с трудом разлепил: ливень холодный по стеклам лупил, и за окном сквозь косящий пунктир неузнаваемо сузился мир.
Так неожиданно серая мгла сны и вершины в себя вобрала, сини и дали... Забили штрихи все, что мечталось. Остались стихи.
И удивленный, я долго глядел на обозначенный небом предел, и бесконечность вчерашнего дня зрительным эхом неслась на меня...

* * *

Мальчиком, помню, меня безотчетно влекло
осенью в лес, и искал я по лесу дупло
или тащил на заросший кустарником кряж
ящик картонный и в зарослях
строил шалаш.
Строил шалаш. Как впадающий в спячку
зверек,
всякую всячину в тесную норку волок
и, убаюканный поздним осенним теплом,
долго мечтал, как воспользуюсь ею потом.

Что-то похожее вновь происходит со мной,
годы ль зовут или шар наклонился земной
к снегу,
но чувствую, как стихотворный мираж
строит и строит какой-то нелепый шалаш.

Глупо мечтать, что в шалашике переживу
зиму и смерть, зарываясь с годами
в листву
собственных книг, но для нынешней
строгой поры
так же, как в детстве, подходит и он
для игры.
Сяду к столу и над чистым бумажным
листом
мальчиком прежним погрежу печально
о том,
как облетает листва и в бурлящем ключе
лист утонувший поонзенно кружит
на луче…



* * *
Скребется в квадратик окна с черно-белым
экраном
рассвет пятернею прилипшего к раме листа.
Проснулся и вижу, как тянет холодным
туманом
по темному руслу реки и разломам хребта.
Распад, пустота... А вчера еще, помню,
антенны
слегка розовели на крышах, уставясь
в закат...
О климат российский, ужасны
твои перемены!
Куда ж нас поманят и что нам еще
посулят?


* * *
Прохладно, солнечно и сухо. Над плавной, медленной рекой ракита скрючилась старухой и воду меряет клюкой.
А у воды в застывшем иле следы от лап, копыт и ног... Как будто в Лету здесь входили, и перейти никто не смог.


* * *

Я смотрю, как снег летит, попадая в свет фонарный. Так похож знакомый вид на распад элементарный.
Так душа, телесный гнет сняв однажды — дрожь по телу! распадется и вспорхнет к неизвестному пределу.
Только холод в рукава, дрожь сжимающейся ртути... И прекрасно! А слова — лишь тоска по той минуте.


КРАСНОРЕЧЕНСК

Между сопок первый мой пронырнет ко мне поселок, прошумит над ним волной березняк с подшерстком елок.
Краснореченск. Десять лет средней школы — не забуду. Время то, как пенный след, тень моя, за мною всюду!
Я ныряю в океан, темя ноет — эхо боли. Синих брызг встает фонтан, дождь стучит по крыше в школе.
Золотя живую нить, солнце светит на Востоке... Десять лет не отменить, как последние уроки!
Вот, по-старчески кряхтя, силится гора Седая Светлый ключ, свое дитя, оградить, оберегая.
Но, смеясь, из-под руки вырывается мальчонка, и до Рудной до реки он поет светло и звонко.
Ну а Рудная река
с роковой рудничной взвесью,

как внезапная тоска, обрывает эту песню.
Вижу фабрику. Она
в обновившейся Отчизне
высоко вознесена,
выше церкви в прежней жизни.
Как полки, «ура» крича, стягами под синий купол корпуса из кирпича штурмовым идут уступом.
А за фабрикой — нарыв. Сбросов гнойную лавину между сопок перекрыв, гравий сыплют на плотину.
Дамба. Лунная тоска. Пузырей стальная пенка. Красноречие песка синеватого оттенка.
И куда ни кинешь взгляд, ни следа во всей пустыне... Усыхают и горят подступившие полыни.
Мы должны построить храм, отмолить грехи отцовы, чтобы звук иным мирам плыл, прекрасный и суровый!
Мы должны увидеть путь через темные пространства,

и пройти их, и вдохнуть . воздух строгого убранства!
Мой любимый педагог не учил меня молитвам, он учил меня, как мог, предстоящим жарким битвам.
Посмотрите, я борец: у меня мениск надорван, у меня хрустит крестец, я натаскан, я надерган!
Дом построить? Я могу. Только будет как-то пусто, голо будет в том дому, не омытом кровью чувства.
Неужели нет пути? Неужели гибель рядом? Как полыни — отцвести и своим упиться ядом?..
Подступает боль к вискам, и тоска сжимает сердце: мы должны построить храм, духом стройно опереться!
И березок юных речь с золотоосенним светом, будто дым погасших свеч, буйно клонится под ветром.
Из огня восставший лес шлет торжественные хоры...

Синий-синий свод небес опирается на горы.
Округляется земля, тело чувствует свободу. Краснореченск. Речь моя возвращается к исходу.
И взлетает вран лесной. И скользит, как тень, поселок. И шумит над ним волной березняк с подшерстком елок.


* * *
Перед тем как уйти насовсем, мы с тобой еще встретимся в семь, поболтаем на встречном ветру о суетности жизни в миру.
Будем холод проклятый терпеть, в мировые глубины смотреть и из прежних веселых времен выйдем медленно вдруг на перрон.
Я ступлю на крутую ступень и отчалю в промозглую темь, но за миг до того пошучу, что с тобою нам все — по плечу.
И тогда, оглушенный, как столб, в свете злых электрических колб отрешенно ты будешь стоять и людей — вспоминать, вспоминать...


БОЛЬШАЯ РАДОСТЬ

Большая радость пришла ко мне, не от чего-то, а просто так: утром проснулся, а на окне — чу! верещит воробей-чудак.
Снизу откликнулся птичий хор, автомобиль прошуршал в ответ — и засиреневел в щель меж штор поздно разбуженный зимний свет.
Радуясь, шторы рывком раскрыл, сердцем увидел — хороший знак! — машет руками, скользя с горы, будто птенец, человек-чудак.


ИЗ АВТОБУСА

Весна. И хотя еще снег не вытаял весь,
у дороги,
в деревьях, как в прищуре век,
гнездятся сороки.
Скользящее солнце легко сквозь ветки в меня проникает
и где-то внутри, глубоко,
мелькает...


НОЧЬ И ВЕТЕР

Уснул поселок, совсем уснул... И лишь пролеты лестничных клеток летят в ночи сквозь невнятный гул разволновавшихся голых веток.
И каждый новый прилив волны рождает чувство, что выпал спьяну из опрокинутой лодки луны на дно воздушного океана.
Так одиноко, куда ни причаль, к чему ни притронься на этом свете, что разрывает сердце печаль... Ночь и ветер.


АПРЕЛЬ

1
Странный месяц апрель:
сердце плавает, как в акварели,
смыслы отсыревают,
и контуры тают вдали...
Слишком много воды,
слишком замыслы зыбки в апреле,
чтобы определенно
они на бумагу легли...
2
Лужа тоненькой корочкой льда,
как ушиб, поутру подсыхает —
застеклившая лужу вода
под подошвой трещит и вздыхает.

Это снова токует апрель,
и, в тоске голубея,
без стука
сердце плавно садится на мель
от саднящего нежностью звука.


ВРЕМЯ ПРИШЛО
1
Время пришло отказаться от слов необязательных, темных и странных — в мире весна, пробужденье лесов, фильмов цветных и широкоэкранных.
Время пришло говорить языком щедрых картин и раздавшихся далей, ветром, гуляющим над лозняком, небом и четким рисунком деталей.
2
Вы посмотрите,
как бурно река,
мутною став от кипящего гнева,
тесные роет свои берега,
роет направо,
роет налево.
А над рекой
расстегнули пальто
люди из черной служебной машины...
Что они видят
и чувствуют —
что,
выйдя на берег из тесной кабины?


* * *

Воды талые бьются во рву, прорезается зелень ветвей — удивляюсь тому, что живу среди тысячи снов и смертей.
Часто кажется: больше нельзя жить и чувствовать муку свою, а взгляну человеку в глаза — и легко в них себя узнаю.

* * *

Чиркни, лучик ласковый,
о резной наличник, золотистой капелькой
вспыхни в борозде!.. Под царем, под богом был,
и опять — язычник: поклоняюсь солнцу,
воздуху, воде.
Чистому и ясному
утреннему свету, голубому контуру
проступивших гор... — Эй! — кричу далекому
древнему поэту,— Эй, давай продолжим
прежний разговор!
Объяснимся речками,
рощами, пригорками, дальними дорогами,
небом голубым, и веселым посвистом,
и дымами горькими... Родины, Отечества —
ох, как горек дым!
Мы забыли, грешные,
за борьбой, за войнами,
за неразберихою
самых разных бед,
что дороже воздуха, свежего и хвойного,

да воды, да солнышка не было и нет.
Жизнь бежит, торопится,
тесная, как улица, и тяжелой музыки
кованый таран не дает расслабиться,
замереть, задуматься и услышать кедра
солнечный орган.
Вдруг прозреть, прочувствовать
глубину безмолвную, синюю, проточную —
небо, облака... Речки убегающей
чистую мелодию древнего, великого
чудо-языка.

* * *
Отчего так влечет к себе эта струя?
Отчего так подолгу стою и смотрю, свою тяжесть в себе затая,
на веселую эту струю?
И не камень я тот, что желает упасть
на речное прозрачное дно, и имеет какую-то странную власть
надо мной почему-то оно.
И шумит моей мысли разросшийся куст,
и, как сон, омывая виски, мчится эхо каких-то стремительных чувств
сверх глухой неподвижной тоски.
И так долго куда-то летит и летит,
что и ясно уже не вполне: я гляжу или это природа глядит
на свое отраженье во мне...


* * *
Две тяжелые крупные капли долбанули в ладонь — и с реки, как ручные, зашлепали цапли, подбегая кормиться с руки.
Сердце екнуло вдруг и заныло, словно вспыхнул загадочный знак в толще памяти: так уже было! До мельчайших подробностей так!
Так же вот тяжелела рубаха и реки пузырился поток, и, дрожа от восторга и страха, вспоминал я... И вспомнить не мог.


МИСТИКА МЕДЛЕННЫХ КАПЕЛЬ

Где вы, звезды? Темно и пусто.
Передумано все давно.
И нет силы сказать, как грустно
среди ночи смотреть в окно.

Капли редкие дождевые
о железный стучат карниз
и, стекая, еще живые,
улетают куда-то вниз.

Было — не было. Где я? Что я?..
Над карнизом холодный пар.
Сердце, в паузе млея, ноя,
каждый чувствует свой удар.


ФИОЛЕТОВАЯ РОЗА
От звезд, мигающих в ночи,
душа трепещет, как мембрана,
и тени, злые и ничьи,
над миром бродят беспрестанно.
В них тайна давних катастроф
и ближних — темная угроза.
Как знак их брошена без слов
в ключ
фиолетовая роза.



* * *
Ах, ласточка черная, первая,—
призрак свободы, а следом другие — накликали вы кутерьму!— и неба над нами набрякли лиловые своды... А ветер все гонит и гонит лиловую тьму.
Послушай, послушай, как рвано швыряет
горстями холодные капли дождя на карнизную жесть, как дыбом газеты встают у окна
с новостями... И это начало. И ветер — не главное
здесь.
По-царски подходит гроза, тяжело
и степенно: вот молнии миг, вот раскаты
отставшей пальбы... И в ямке намытой, урча, поднимается
пена под жалобный лай водосточной
железной трубы.


* * *

Все плотнее туман по утрам, все отчетливей слышишь спросонья, как в упор подступает к домам голосов перекличка воронья.
Август — время больших небылиц, замахнувшихся с ночи на осень. Не хватает скоплениям птиц отметавшихся мертвых лососей.
Утомила тяжелая брань да с акцентом заржавленной стали. Где вы, люди? Ау!.. Глухомань. Забрели в заповедные дали.
Вот на вздохе качнувшихся лип чернокрылое схлынуло тело: — А!..— отмашка. И скрежет. И скрип: безнадежно российское дело!..



* * *
Это грустно: спать и видеть —
лес, некошеное поле, полдень — августовский, жгучий,
полинявший небосклон и себя на этом фоне,
в бурке, скачущим на воле, а очнувшись, видеть общий
переполненный вагон.
И уже ни шагу вправо,
и уже ни шагу влево, по хронометру, по струнке,
по железной колее... Не потрогать кожу камня,
не погладить тело древа. Вроде есть, да только где он,
мир, мелькающий в стекле?
Пассажиры, пассажиры...
Средь забвенья и незнанья, средь невнятных разговоров
и далеких детских слез на седого машиниста.
наши с вами упованья, чтобы он нас ненароком
не направил под откос!


* * *
Прокатится медленно август, как лайнер,
над лесом. Железная птица уронит стальное перо, и знойное небо затянется дымкой белесой, тополь со вздохами вскроет
свое серебро.
Забудусь. Задумаюсь в школьном дворе
на скамейке
о времени мимотекущем, о днях золотых... Увы, не отложишь их, как трудовые
копейки,— не так, не на то без остатка
расходуешь их.
И вдруг подступает пронзительный миг
охлажденья... Что в сердце оставлю от пламени
прежних страстей? Туманы, туманы... Неясности
и наважденья — продукты распада случайно потраченных
дней.


ключ
1
Я приходил сюда, когда мне было грусти обдумать жизнь, переломить судьбу и осветлить нахлынувшие чувства... И вот уже я проложил тропу.
Прозрачный ключ, вобрав остатки лета, как золотой, на камушках журчит — игра небесной музыки и света... А рядом лес, нахмурившись, молчит.
2
Теченье рек и речек по долинам теперь, увы, не радует очей, но в горной связке Сихотэ-Алиня еще немало золотых ключей.
И пусть поток не выглядит могучим, а над долиной стелется туман, в блестящей этой связке
каждый ключик ключ в мировой великий океан.




















 
ОТКРЫТЫЙ УРОК


ГЛАГОЛЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ


АСЯ - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ


 
Альманах
Альманах "Рубеж"
Купить
Заповедник
Заповедник
Купить
 
Контакты  



© Иван Шепета, Alex Mikh Studio, 2007