ГЛАГОЛЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ

* * *

О словесность! На русском стволе
чуть пониже — усохшие сучья... Но забыв о зубастой пиле,
в небо тянутся наши созвучья.

Ветви общей зеленый листок,
я хочу угадать ее тайну,
в колебаниях, как между строк, приобщившись к ее трепетанью.

СТОЙ, КТО ИДЕТ!

1
От общих мест в своей судьбе
до времени устав,
захлопнул двери, как в купе,
чтоб жить на свой устав.

Но утром, выйдя на перрон,
я был
под общий смех
все той же публикой стеснен
у лестницы наверх.

2
Звезды.
Ночь.
Живая мысль бьется
жилкою в виске,
нежный звук уносит ввысь
жизнь мою на волоске.

Между нами пустота,
искаженный страхом рот
и безумный крик с поста:
— Стой,
кто идет!


* * *

Меня насильно сделали счастливым
забор и неба серенький навес.
Душа моя созданием пугливым,
что б ни случилось, не ускачет в лес.

Родившись в стойле, я привык к загону.
В загонщике не вижу я врага
и притерпелся к здешнему закону:
чуть отрастут — отхватывать рога.


* * *
Я родился в пятьдесят шестом.
Неприятье общих слов и мнений,
отрицанье общих направлений
я впитал, наверно, с молоком.

Может быть, и кажется кому-то
наша жизнь сложившейся вполне,
только мне нескладно, неуютно
в этой жизни, как на целине.

Все вокруг и двойственно и спорно.
Как же так? Отборнейший народ
в эту землю лег костьми, как зерна,
неужели вышел недород?


СОН О СИНЕМ ПОГОНЕ
Смерч поднимает черный песок
и забивает уши, глаза.
Чуть отвернешься — наискосок синий погон, буквы СА.

Снова шагаю, бравый солдат, как и учили — с левой ноги — через земной раскаленный ад; черный песок, черные дни.

Через плечо — автоматный ствол,
и, обегая, лает шакал...
Как я до жизни этой дошел?
Я ж отслужил! Я отшагал!

Тянется шеей, горбясь, верблюд — жизни бетонная полоса...
Не распускайте слюни!
Салют, синий погон, буквы СА!


* * *
Мы по площади ночью шагаем
торжественным маршем. Приближаются праздники, будет
военный парад.
Мы подошвы сожгли, мы руками
старательно машем...
«Выше голову, воины!» — и
сокрушительный мат.

Мы недавно в войсках и, еще не привыкшие
к строю,
как волчата глядим в темноту,
выбиваясь из сил:
там за площадью черной, разрезанной
белой чертою,
кто-то в доме напротив окно до утра
не гасил.

Спит боец впереди, утомленный вчерашним
нарядом,
справа чахнет товарищ, и слева
худеет сосед...
Чтоб смотрелись орлами солдатики,
перед парадом узкогрудым птенцам наложили под китель
газет.

И пошли. Согреваясь газетного
прозой
утешительных сводок, заметок
и передовиц.
Монолитно. Внушительно... Мнимой
военной угрозой.
Обратив на трибуну равнение
скошенных лиц.


КУЗЬМИЧ

Кузьмич умеет горячо
призвать народ, взойдя повыше,
и посмотреть через плечо:
как там, в президиуме, слышат?

И если вдруг ему кивнут,
еще больнее в грудь ударит.
За это галочку ему
начальство в памяти поставит.

Но ты, который бок о бок
с ним рядом вкалываешь, знаешь:
не то чтобы совсем он плох,
но так себе, не замечаешь.

Тебе и стыдно и смешно,
и по большому счету больно,
и вот же: чувствуешь — грешно,
а аплодируешь невольно.



* * *

Все мучительней карусель
дел —
и с выкриком суматошным дверь
соскакивает с петель
в доме нашем...
И тошно, тошно!
Оттого, что нельзя вполне ничего разглядеть,
и цели
все расплывчатей на волне раскрутившейся карусели.


* * *

Венозная расслабленность рассвета. Лед на стекле, заточенный углом. Чириканье, раздавшееся где-то,
как бритвой, тотчас срезано крылом. И снег рдянеет с каждою минутой,
и от ствола — отчетливее тень...
Все к одному. И чудится мне, будто из-за угла
подходит день.



* * *


В.Ж.

Желтый автобус дает поворот на кольце, глаз его в сером тумане мигает тревожно
и красно, и на твоем посеревшем от водки лице желтые мысли и красные тлеют неясно.
Мокрой травы нездоровый бутылочный цвет усугубляет кошмарную эту погоду, где хлорофилловой, солнечной зелени нет, и перекрыты пути для тебя к кислороду.
Вижу, как ты под влияньем тумана готов, мертвой напившись воды, напитаться
живою — вдруг с высоты всех своих этажей
и годов в черную клумбу вонзиться своей головою.
Не умереть, не исчезнуть из жизни
совсем, а прирасти, как шиповник из леса
на грядке, так, чтобы солнце вернулось в забытый
Эдем и щекотало, как в детстве, по розовой
пятке...


СНЕГОВАЯ УЛИЦА

Стою, дрожу от холода
на заводской окрестности,
в забытой части города,
в кромешной неизвестности.

Ах, Снеговая улица,
с тобой, девчонкой бросовой,
фонарный столб сутулится,
как пьяный с папиросою!

Рабочие, упорные вокруг
все — люди мирные,
да нрав, боюсь, испортили
и им дела квартирные.

Покосятся, примерятся:
ты кто? Тут все — рабочие...
И в лозунги не верится,
в единство и все прочее.


* * *
Преследует виденье: я кричу,
толчок горячий раны ножевой
зажав под сердцем, в двери колочу,
но наш подъезд как будто нежилой. Теряю силы, шаг уже нетверд:
я обречен, усилия смешны.
В двадцатом веке главное — комфорт, не стоит нарушать чужие сны.

* * *
А жизнь поминутно испытывает
на духовную крепость,
но крепости, в истинном смысле, нет —
так, некий дом, нелепость.

Хоронимся там, но простреливает тонкие стенки страхом —
ворвавшийся в дырочки белый свет рассыпается прахом!

И, други мои, не выдерживая, пытаемся мы по йоге преодолеть «недуг бытия» на голове, кверху ноги.

* * *

В темном здании напротив,
в чреве этажей —
девять лестничных пролетов, девять миражей.

Наплывает окон мука,
желтая — в лицо.
Помоги мне слова, звука выдернуть кольцо.

Приземлиться, не разбиться вдребезги во тьме. Посмотреть в родные лица утром на земле.


* * *

Призыв к гражданственности хмуро воспринимаю. Я иной:
я помню, как литература гражданской кончилась войной.


ДРУГ


Как мальчишки в свой первый бой,
шли мы весело вверх с тобой.
И ушли отсель в облака.
И смеялся я свысока.
Не пугало, что нет людей,
было много своих идей,
да и ты где-то рядом, знал —
хохотал...
Вот скатился туман со лба, огляделся я: нет тебя, кликнул — эхо пришло назад, как у пса, виноватый взгляд.
Закричал: «Где мой лучший друг?! и за горло эхо схватил. Покатился по небу звук: — Друг!!!
Друг, друг...

ВЕЩМЕШОК

Быть вещмешком — такая благодать! Набит ли, пуст — висеть себе, лежать. И если пнут, прогнуться под пинком.
И продолжать висеть себе, лежать.

Ни бурь, ни гроз. Мир, как яичко, прост:
разбей его, в пивную вылей кружку
и обнаружишь, целый свет — белок,
а в центре — ну конечно ж — вещмешок!


В ЛЕТНЕМ ТРУДОВОМ


Засыпает мучительно лагерь...
— Расскажите! — зовут у дверей.
Так и быть. Расскажу свои саги.
О себе. Засыпайте скорей!

Вам, мальчишки, о службе и драках Вам, девчонки, печали свои...
Было время — ходил в забияках, было, было — страдал от любви!

Догорю в атмосфере легенды
и задумаюсь... Что я плету?!
Жизнь как жизнь. Рядовые моменты Но и камни горят на лету!

Так и сыплются звезды в кровати
и сияют во взорах... Пора!
Спите, дети! Глаза закрывайте
и живите с мечтой... До утра.


СЛОВО В ЗАЩИТУ ВЛАДИМИРА ХРУЩЕВА

Окраина, где к ночи город вымер,
где шквальный ветер выметает снег...
Там водку пьет впотьмах Хрущев Владимир, такой простой советский человек.

И как не пить? Во тьме на верхотуре,
с последнего взирая этажа
на дикий танец черной снежной бури, снимая сало с кончика ножа?

Забит, задвинут к черту на кулички,
нет сил о том спокойно говорить!.. «Бычок» погас, и он ломает спички
и все никак не может закурить.

Товарищи, хочу замолвить слово!
Когда ж добрей мы станем наконец? Прошу любить Владимира Хрущева, пока стихов живет еще творец!


ЗА ПЯТЬ МИНУТ ДО ВЗРЫВА


1
Чего хотел?
К чему пришел?
За что терплю порядок нудный?
Так бомбу б, кажется, и взвел
и положил в карман нагрудный.
Чтоб — на куски.
Чтоб сердце — вон.
Чтоб все узлы — сплеча и разом!..
Да слишком тесно окружен
людьми,
которым я обязан.
2
Вы можете не верить мне,
вы можете смеяться криво,
но я еще в своем уме,
живя за пять минут до взрыва.
Спрессованный
избыток сил
в себе я чувствую,
со страхом
сжимая сердце, как тротил,
в груди
под клетчатой рубахой.


ТЕЧЕТ РЕКА

Течет с кипением под мост вода из черного провала,
а по воде — далеких звезд дрожь синеватого металла.

Как на посадку захожу
(ну что за странная причуда?),
на воду черную гляжу
и не могу уйти отсюда.

Он все настойчивей, гипноз,
как сон — мгновенье за мгновеньем... Железный черный купорос.
Звезда, вонзенная с шипеньем.

Чем безнадежней, чем темней —
тем нереальней звуки льются...
Течет река среди огней.
Течет. А звезды остаются.


ПЕТУШИНАЯ ПЕСНЬ

Я мыслю — значит, я существую...
Декарт
Все мысль да мысль! Художник бедный слова!..
Е. Баратынский

1
Хорошо тому,
на ком не лежит ответственность,
живет себе, как Муму,
сама естественность.

А я и шучу всерьез, закомплексованный,
словно из-под колес, переломанный, загипсованный.

Улыбнись, говорят,
сделай приятное.
Я бы и рад,
да челюсть квадратная.

2
Сверкают слова,
как стружка с железной болванки,
и кружится голова,
как башня в стреляющем танке.

Что я точу?
Куда я, безумец, стреляю?..
Молчу, хохочу.
Не знаю, не знаю…

3
Есть какая-то повторяемость беспросветных дней,
есть какая-то невменяемость, безотчетность в тоске моей.

Кто поможет мне график выстроить беспросветных ненастных дней,
Кто поможет мне тяжесть
вытравить безотчетной тоски моей?

4
Я трачу дни свои бездарно,
я проклинаю эти дни.
И как японцы, благодарно
уходят, кланяясь, они.

5
У окна стою, глазею.
Как последний прозябаю.
Что мне жизнь, ротозею? Простою и прозеваю.

6
Петушиная песнь неформалов разбудила меня на рассвете,
слышал много, но понял мало,
и сказал я им:
— Здравствуйте, дети!
И ответили бройлеры хором:
— Отойди со своим разговором!
Ты не наш, потому что в строку
не пускаешь ты кукареку.

7
Я по-русски вынослив, как лошадь,
и упрям на ухабах пути,
но душа — непосильная ноша,
далеко не смогу унести.

Грустно думать, что буду не понят,
и тому, кто пока еще юн,
о судьбе моей смутно напомнят
хмурый ельник, тяжелый валун.

8
День сегодняшний — в горле ком,
гонка дикая без азарта.
День вчерашний — остывший дом.
Вся надежда опять на завтра.

Завтра — я разорву петлю,
завтра — выпаду из пелетона,
завтра — женщину полюблю...
Завтра! Все — завтра.


 
ОТКРЫТЫЙ УРОК


ЗОЛОТЫЕ КЛЮЧИ


АСЯ - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ


 
Альманах
Альманах "Рубеж"
Купить
Заповедник
Заповедник
Купить
 
Контакты  



© Иван Шепета, Alex Mikh Studio, 2007