АСЯ - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

1
Ура! Вчера на поединке я лорда Байрона убил— и две враждебных половинки в себе с трудом соединил.
Из лоджий дамы рукоплещут, венок поклонники несут, враги стыдливо не клевещут, долги соседям не растут.
Я окрылен своей удачей. О верю, верю! С этих пор жизнь потечет совсем иначе — махну в Париж через забор!
Мне хорошо!.. Как псу на воле, мне прыгать хочется, шалить и лаять в небо. Я доволен. Я счастлив — что там говорить!
2
А между тем проблема жанра во всей лохматости своей висит под брюхом у барана, как хитроумный Одиссей.
И ну ее! Как Полифему, пока он вовсе не ослеп, оставим критике проблему — пусть отрабатывает хлеб.
От оплеухи до признанья
и в этом жанре, как в любви:
лишь шаг — и под рукоплесканья подставлю уши я свои.
Итак, внимайте и молчите. И робко кашляйте в кулак. Неверный слушатель, мучитель! Вы приготовились? Итак...

3
В тот день моя соседка Ася косички срезала и вдруг красивой стала, вызвав в классе эффект, похожий на испуг.
И словно в музыкальной драме, «О!» воцарило. Общий вздох — и Женя Хлоева руками всплеснула, выдохнувши: «Ох!..»
Хотелось Асю ей, как куклу, схватить, потрогать, оглянуть, но миг — и радость в ней потухла, и зависть защемила грудь.
«Ох, Ася!..» — только и вздохнула, свою косичку теребя... И я невольно вдруг со стула привстал, не чувствуя себя.

4
Не знаю, было ли приятно все это Асе, но она в тот миг невольного театра была заметно смущена.

И что сказать она хотела, когда портфель на край стола поставила, взглянув несмело в глаза мои? И — не смогла.
Мой глупый вид ее одернул, и, к книгам голову склоня, ушла в себя она, упорно не глядя больше на меня.
Успех приносит отчужденье, и так страдаешь оттого, что в центре зависти и мленья, а оглянешься — никого...

5
Сраженный с ходу, я глубоко молчал и косвенно смотрел на Асю... Выставленный локоть дрожал, напрягшийся, немел.
И засмотревшись, я невольно нырял в учебник — делал вид. Я понимал, что будет больно, как в боксе, если ты открыт...
Теперь, когда я от событий тех дней все дальше отстою, и боль, и муки все забыты, смешной я вижу жизнь свою.
Смешной! А слезы где-то близко как будто крайний снизу стих — моя предсмертная записка: закончил, рухнул и затих.
6
Читатель, все мы ветераны войны, которой нет конца. Зарубцевались в сердце раны, и слезы высохли с лица.
Но если ты сегодня в школе еще проходишь свой урок, раскрывшись, корчишься от боли, прости, прости мне этот слог.
Не только в прошлом — инстинктивно, но и сейчас, когда пишу, я знаю, чувство уязвимо, и локоть выставить спешу.
Таков наш век. Мы даже в спешке готовы походя шутить и силы черпаем в насмешке... Но кто смешным захочет быть?
7
Итак, весна. И первый просверк летит — зажатый в капле свет, и в льдистый булькает наперсток истекший времени момент.
Я набухал и не заметил, как африканским стал слоном, неловко с места при ответе вставая вместе со столом.
Да что там стол! Я с кабинетом вставал, со школой набекрень,
до страшной пропасти при этом раздвинув собственную тень.
Что? Этот комплекс вас не мучил? И страх умели победить? И от застенчивости жгучей вы не страдали? Может быть.

8
В тот день с последнего урока нас отпустили. Месяц март сиял, блестел, и крыша мокла, вводя нас в праздность и азарт.
И мы — какие наши годы! — переглянулись — боже мой! — готовые куда угодно идти, но только не домой.
И сразу стало меньше фальши, и Ася улыбнулась мне: куда? Конечно ж, с глаз подальше, на речку, к темной полынье!
Там в снег проваливаясь, можно сомкнуть ладони — это ход! — и, выйдя к краю, осторожно ломать, ломать корявый лед.


9
Река. В метровом снежном слое
едва наметился провал,
где лед, подточенный водою, надтреснул и осадку дал.

Там где-то голоса земные еще слышны, звучат порой сигналы, скрипы тормозные, а здесь как будто мир иной.

Покой. Зима. Высокий берег. Ничьей ногой не тронут снег, где, попадая в чуткий пеленг, смолкает тотчас человек.

Лишь вран лесной, срываясь с ветки, уронит пару ржавых нот
да иногда синица тенькнет
и над рекой перемелькнет.
10
В тот день у снежного откоса
«И» с точкой — свой инициал — плюс «А», равно — и знак вопроса
я веткой, помню, начертал.
Но это — как бы между прочим, заштриховав наискосок, в обмене взглядов-многоточий... Спросить яснее я не мог.
И легкость в солнечном сплетенье, когда проваливались в снег, в каком-то радостном волненье волной выталкивала вверх.
Ответа не было. И что бы ответить Ася мне могла? Пришла весна, но на сугробы не запасла она тепла.

11
Мы разбредались по квартирам, до нитки вымокнув, дрожа, когда луна сегментом сыра скатилась холодно с ножа.
Хотелось есть. Тупая смелость светилась на моем лице. Хотелось есть. И не хотелось при этом думать об отце.
Объятый нервной лихорадкой, я плохо мир воспринимал. Отцовский бурный гнев украдкой горячим чаем запивал.
Ну а потом, в постели лежа, глядел с улыбкой на луну и, в полудреме день итожа, всплывал к луне и шел ко дну.
12
И снилось мне... Я в школьной массе.
Я в коридорной толкотне.
Иду, глазами встретясь, к Асе,
и Ася движется ко мне.
Подходим. Люди исчезают. Объятья. Сумерки... Молчим. И руки Асины сползают безвольно по плечам моим.

Все как в кино. Темно. А дальше...
А дальше —что?
Встает стена
ненатуральности и фальши...
Я просыпаюсь. Ночь. Луна.

Ах, в этот миг всегда досаден
реальной жизни взгляд в упор... Стекло, оттаявшее за день,
внизу заковано в узор.

13
Проснувшись с мыслью о свиданье, что предстояло в школе мне, я спешно завтракал. Заране из дому вышел, как во сне.
Еще б маршруты в черных дырах прокладывать живой душе, а окна желтые в квартирах горят без пропусков уже.
Глухое мартовское утро. Огней стремительный разбег. Отрыв, толчок — и небо ртутно висит, колючий сыпля снег.
И в раздраженье, плохо скрытом, себя искусственно бодря, спешат прохожие со скрипом по снегу в свете фонаря.
14
Вот школа средняя. Массивно, как бы входящих оградя, раздвинул локти светлый символ на «С» великого вождя.

И вот иду по коридору. И полон жизни коридор. Иду, прислушиваясь к хору, и вечный слышу разговор.
Как будто волны точат скалы, как будто ветер голубой взбирается на перевалы и кедры ропщут под пятой.
Еще мы движемся в потоке, и сердце плавает в груди, еще лишь начаты уроки, и все оценки — впереди...

15
Но вот звонок срывает грубо тумана нежного венец, и болью ноющего зуба приводит в чувство наконец.
Простыл. Вчерашняя прогулка во мне оставила свой след: ангина, сердце бьется гулко... А где же Ася? Аси нет.
Что за тоска! Душа зажата аккордом, не нашедшим бой, и, как заброшенная шахта, зияет черной пустотой.
Я понял: Ася заболела. Жизнь потеряла интерес. И забываясь, то и дело смотрел в окошко я на лес.

16
Конец занятий. Легче пташки лечу я к Асе. На правах ее соседа-одноклашки несу тетрадь ей впопыхах.
О! Ася рада.— Так и знала, что ты придешь. Входи, входи! Не стой в дверях,— она сказала, шаль запахнувши на груди.
Постель не убрана. На стуле лекарства, яблочный компот. Со шкафа на меня взглянули две куклы, мишка-обормот.
Десятки книг. Из самых лучших и популярных. На виду портреты: Лермонтов поручик, Есенин в этом же ряду.
17
Как встреча в спальне у любимой очарования полна! Душа, чья суть неизъяснима, в вещах нам более ясна.
Неповторима атмосфера, запоминаем каждый штрих навек и в качестве примера, как в детстве выученный стих.
Тяжелый ящик фортепьяно придавлен сверху стопкой нот,
над ним — звезда киноэкрана, заснята в полуоборот.
А сзади, в нише пропыленной, мелькнули где-то глубоко волан, ракетки бадминтона, скакалка, гетры и трико.
18
Сперва смущался я, но вскоре за бойкой карточной игрой забылся, поминутно споря, сипя, мухлюя, сам не свой.
Семнадцать раз осталась Ася, а я всего лишь только три. Сказала Ася: — Что ж, прекрасно! Должно в любви мне повезти.
Как выстрел в спину, довод этот сразил меня. Я помрачнел: быть нелюбимым по приметам, пусть и смешным, я не хотел.
Потом мы долго с ней гадали. Ложились Асе короли, а мне — лишь слезы да печали, любовь и счастье не легли.

19
Подходит к окнам тьма вплотную, но чувство долга не дает ни развлекать мою больную, ни уплетать ее компот.
Давно на небе вышли звезды, зажегся месяц золотой, и мать сказала Асе: — Поздно. Его, наверно, ждут домой.
Пора, пора — намек понятен! Во двор пустынный выхожу. Тоска неясных лунных пятен томит. Вздыхаю и гляжу.
Усталость, нервная зевота. Углом в себя, как буква «М», иду к подъезду. Но чего-то домой не хочется совсем.
20
Был разговор со мной вчера лишь, да бестолкова молодежь. То, что случилось, не поправишь, что предстоит — не обогнешь.
Как описать кошмар сражений, сквозь слезы видимый едва? И вместо сильных выражений какие выдумать слова?
Возьму тетрадь и отодвину: пусть будет то, что было, есть, но взбучки грустную картину живописать не стоит здесь.
Подростков гордых несвобода сродни бесправью крепостных. Отцы — особая порода, и строгость — главное у них.

21
Я был лишен прогулок. Месяц болела Ася. Все полдня сидел я в спальне, занавесясь, и демон злой вошел в меня.
Не видя Аси, я от горя стихи писал о том, как мне пожизненно без Аси в море сидеть на острове в тюрьме.
Писал о том, как Ася вышла за графа замуж, как в ночи пилил решетку еле слышно и слушал стражника ключи.
Как, наконец, освободился, а Ася — графова жена, и я от горя застрелился, и горько плакала она.
22
Свобода!.. Всякий ее кличет. Но лишь войдет в права, скорей чужую — тут же ограничить, содрать проценты со своей!
Мы все заложники минуты, одна судьба, один маршрут, и лишь запутываем путы, пытаясь вырваться из пут.

Свободы я большой поклонник, как Байрон, я в нее влюблен, но помню, как один полковник мне трактовал ее закон.
Свобода — вечный повод к драке: свобода чья? и перед кем? свобода всех, свобода всяких? Свобода — корень всех проблем!

23
Мой стражник, бабушка, жалела своего узника. Она, возясь на кухне, то и дело вздыхала, глядя на меня.
И вот однажды, взглядом встретясь со взором моего лица: — Иди,— сказала мне,— проветрись до возвращения отца.
Взор проясняется. И вот он опять, стремительный мотив: пролет миную за пролетом, звоню, дыханье затаив.
Дверь открывается. За дверью — о как ужасен поворот! — мой одноклассник Костя Зверев, приятель мой, по кличке Кот.
24
Откуда? Как? Какою силой в квартиру к Асе занесен? И мыслью скрученный постылой, я уничтожен, потрясен.

Но что прикажете — убраться?
Иль показать, как я дрожу,
и, зарыдав, во всем признаться?
Нет, я, естественно, вхожу.
Пусть знает Кот, что все в порядке. Язык развязен мой и лжив. Я отражать готов нападки. Я перестроился. Я жив.
Посторонись и сам терзайся, ревнуй, приятель, песни пой! Я улыбаюсь: — Здравствуй, Ася! Ну как здоровье? Что с тобой?

25
Я рассказал, дрожа всем телом, и очень весело, о том, как был наказан. И умело съязвил Коту обиняком.
Смеялась Ася, Зверев дулся, и был доволен я собой, а через час домой вернулся — упал в постель полубольной.
Напрасно бабушка хотела поднять меня, разговорить — лежал я трупом. Солнце село, с работы стали приходить,
я все лежал. Потом поднялся, смотрел рассеянно в окно на то, как вечер занимался, и было грустно и темно.

26
Вода в глухом овраге стонет и роет берег... Видит Бог, март чувству светлому пристоен, апрель —для ревности неплох.
Как, взбаламученная драгой, протока бурая кипит и набухают мутной влагой побеги пламенных ракит.
Потоком пласт земли подрезан, и дышит почва, словно бык, уже ужаленный железом, рвануть готовый напрямик.
Поток скалу, как рану, лижет, и враны черные кричат. А лес угрюм и неподвижен, и почки с зеленью горчат.

27
Отец простил меня. И в школе сидела Ася вновь со мной. Но стал иным я. Поневоле и Ася сделалась иной.
Казалось мне, что Асе скучно со мной — неловким, непростым — и что внимает равнодушно она усилиям моим.
О муки ревности! Не знаешь от них ни отдыха, ни сна —
то свирепеешь, то рыдаешь, и память как бы неясна.
Хорош собой был Костя Зверев, любого в классе мог побить, насмешлив, зол, в себе уверен — такого можно полюбить!

28
На радость маленьким зевакам открыли в парке тир, и там с досады каждый день я дзвякал по металлическим зверькам.
И видел я себя героем, бесстрашным, яростным бойцом. Врагов, идущих тесным строем, встречал расчетливо свинцом.
Воображенье рисовало войну и Асин нежный взгляд... Но денег было слишком мало, и возвращался я назад,
в тот мир, где лишь один соперник, но грозен и непобедим, где я не Пушкин, не Коперник и даже Асей не любим.
29

Мне мир цветущий опротивел,
и я в свои черновики флакон чернил лиловых вылил — мотивов смерти и тоски...

...Пенсионеры — люди долга. От посетителей устав,
старик с винтовкой очень долго возился, запирая шкаф.

Защелкнул на два оборота
и вышел в дверь: мальчишек нет.
Замок повесил на ворота,
подергал вниз — и на обед.

Старик, наивный! Есть заборы,
и только ты за поворот —
во дворик тира влезут воры,
и две винтовки пропадет.

30
Барьер отмечен. Над опушкой
звучит команда... Я слежу
за тем, как с поднятой «воздушкой» подходит Костя к рубежу.

Движенья скованы, неловки. Идем, готовые к стрельбе.
Убить нельзя из той винтовки,
но все равно — не по себе.

И слышу: сердце бьется, бьется...
И представляю наконец,
как с хищной жадностью вопьется
в меня стремительный свинец.

Но жду. Печорин мне не пара.
Я слаб. И пусто в голове,
лишь звон в предчувствии удара... Удар — и я лежу в траве.

31
Я чувствую, как зонтик пули, кусочек жгучего свинца, под самым глазом ноет в скуле, и струйкой кровь течет с лица.
Трава-бурьян, трава-бессмертник…
Что ж, я согласен на ничью! Где мой противник, где соперник? Я сатисфакции хочу!
Как и положено герою — не прячет тела своего. Его нельзя смутить ни кровью, ни тем, что целишься в него.
Набухла ранка, липнет веко... Я жертва правильных идей. Зачем я целюсь в человека? Нельзя же целиться в людей!
32
Наш быт сенсациями беден, провинциальный тесен круг. Быть в центре домыслов и сплетен предел мечтаний и заслуг.
И вот — я в центре. Я доволен. Больничный скареден уют, где мне товарищи по школе дань удивленья воздают.

Я принимаю благосклонно кульки печенья и конфет. На мне висит статья закона — отличия достойней нет.
Писала местная газета, и участковый задавал вопросы мне. Но слава эта не выше Асиных похвал.

33
С черемухой, в халате белом, вся — извиняющийся вид. Пришла. И первым делом:
— Я уезжаю,— говорит.
Напрасно, мол, ты ждешь награды, напрасно принял свой свинец, напрасно встрече этой рад ты, я уезжаю — и конец!
А в жесте локтевого сгиба, едва наметившем поклон, спасибо, глупое спасибо за то, что я в нее влюблен.
И ставит точку и не хочет, суля решение проблем изящное, как многоточье:
— Я уезжаю. Насовсем.
34
Я уезжаю!.. Как некстати всегда случается отъезд!.. Река — в черемуховом платье склонившихся к реке невест. Идем туда.

В тени черемух садимся молча на бревно и смотрим взглядом отрешенным в прозрачное речное дно.
Река — наскучившее чудо, поток любой смывает след... — Я напишу тебе оттуда!.. Киваю молча я в ответ.
Я понимаю, как напрасна попытка время одолеть, я понимаю, что пространство разъединяет, будто смерть.
35
Вот и конец — внезапный, странный. Он свойство общее натур мечтательных: замах романный, удар — лирический сумбур.
Не хорошо и не прекрасно.
Хоть в глаз болезненно, хоть в бровь
Читаю. Только то и ясно,
что Ася — первая любовь.
Но я доволен. Песня спета, дрожит ее последний звук... Душа чувствительно задета, мне самому взгрустнулось вдруг.
И если вы грустить согласны, друг друга поблагодарим... Слова легки, но не напрасны, когда внимают люди им.



 
ОТКРЫТЫЙ УРОК


ЗОЛОТЫЕ КЛЮЧИ


ГЛАГОЛЫ НАСТОЯЩЕГО ВРЕМЕНИ


 
Альманах
Альманах "Рубеж"
Купить
Заповедник
Заповедник
Купить
 
Контакты  



© Иван Шепета, Alex Mikh Studio, 2007